Каковы перспективы завершения украинского конфликта? Большинство аналитиков исходят из положения на фронте, рейтинга политических сил в странах-участницах противостояния и интересов экономических агентов, чей бизнес тем или иным образом связан с ситуацией в регионе.
Но все эти факторы касаются, прежде всего, тактических действий, тогда как базисная стратегия конфликта связана с глобальной ситуацией в мире, преодолевающего ялтинское наследие. Прежде всего, речь идет о распаде двухполярной политической реальности эпохи Холодной войны и переходе к многополярному международному укладу. И здесь, в отличие от классики противостояния по идеологическому признаку, речь идет о формировании относительно суверенных макрорегионов на основании чисто экономических параметров.
Точнее говоря, мир, собравшись после распада социалистического лагеря воедино в формате единоличного, хотя и краткого, глобального доминирования США, вновь начинает расползаться по швам. Но это не совсем то, что предрекал Хантингтон в своей концепции "войны цивилизаций", ибо цивилизация определяется преимущественно культурным контекстом, тогда как новые макрорегионы пост-ялтинского мира больше обусловлены параметрами реальной (физической) экономики, т. е. степенью наличия природных ресурсов, технологической и информационной инфраструктуры, а также демографическими факторами.
Соответственно, всякий макрорегион, претендующий на суверенность, должен обладать критическим набором способствующих его жизнеспособности факторов. Если рассмотреть мир в целом, то на роль ведущих сверхдержав нового типа претендуют, прежде всего, США и КНР. Это сегодня практически аксиома. Но существует целый ряд стран, способных претендовать по ряду показателей своей инфраструктуры на роль автономных регионов, но уже не безусловно (подобно Америке и Китаю), а опосредовано, выступая в качестве партнеров одной из сверхдержав первого ряда или же сформировав собственные, равносильные ведущим сверхдержавам, альянсы. То есть речь в этом случае идет о том, кто к кому примкнет и на каких условиях.
К державам "второй лиги" можно отнести, прежде всего, Россию, Индию и Бразилию. В качестве держав "третьей лиги" можно назвать Индонезию, Австралию, Канаду, и Иран. Однако, на "третью лигу" могут также претендовать Объединенная Европы (ЕС + Великобритания + Норвегия), а также Объединенная Юго-Восточная Азия (включая Японию и Южную Корею). Более того, Объединенная Европа, усиленная Украиной, странами Южного Кавказа и Турцией, вполне способна стать почти вровень с глобальными лидерами. То же самое касается Объединенной Юго-Восточной Азии, усиленной Тайванем и Сингапуром.
США, в свою очередь, стратегически объединенные с другими странами англосаксонской лиги, прежде всего Канадой и Австралией, сразу же претендуют на глобальное первенство, явно переигрывая Китай. Но и Китай, в альянсе со странами Индо-Китая, Индонезии и Тайванем, может бросить прямой вызов лидерству США. Еще одним автономным макрорегионом мог бы стать Большой Ближний Восток (арабские страны + Иран), но здесь достичь стратегического единства почти невозможно. К тому же, этому всеми силами будут препятствовать другие претенденты на глобальное лидерство.
Что касается России, то ее позиции может значительно усилить стратегический альянс с Казахстаном и государствами Центральной Азии, и еще больше – с привлечением сюда Украины (то есть речь идет о Евразийском блоке как почти полном аналоге СССР). Добавление Украины превращает Евразийский блок в один из самых мощных ресурсно-индустриальных комплексов мира, сопоставимый с США по запасам природных богатств и аграрному потенциалу. Но без должного технологического ядра он остается системой ресурсного сверхизобилия с ограниченной сложной автономией.
В целом, в стратегии альянсов и контр-альянсов сталкиваются две тенденции: усиление ресурсной мощи при недостатке технологической инфраструктуры и наоборот. К примеру, в Европе – сильная инфраструктура, но слабая ресурсная база, в России – наоборот. В Китае – приличная инфраструктура и недостаток ресурсов. В Бразилии – изобилие ресурсов, но дефицит инфраструктуры. Оптимальное выравнивание этих позиций при заданном векторе на макрорегиональное лидерство – главная задача геоэкономических экспертных центров.
Как в свете всего вышесказанного можно рассмотреть ситуацию вокруг Украины? Ее интеграция в Европу является критически фактором для выживания всей Большой Европы как макрорегиона. Евросоюз, как ядро этого объединения, крайне беден ресурсами при высокоразвитой технологической и транспортной инфраструктуре. Ресурсная база Украины в границах 1991 года составляет до половины всей ресурсной базы ЕС. Это нефть, газ, уголь, железная руда, редкоземельные металлы, черноземы и сельскохозяйственные угодья. Кроме того, Украина обладает развитой современной наукой, ее население вполне сопоставимо с европейским по уровню технической образованности. Украинская армия, по своему боевому опыту, считается едва не лучшей в Европе.
Украина – это тот минимум, интеграция которого в Европу позволит последней, в свете растущего противостояния с Америкой, надеяться на макрорегиональную автономию хотя бы на первом этапе соревнования за место под пост-ялтинским солнцем. В принципе, суверенной Европе, для закрепления своей стратегической автономии, нужна не только Украина, но также страны, анонсированные в программах Восточного и Южного сотрудничества, т. е. речь идет о Южном Кавказе и Северной Африке, в идеале – даже Турции и Ирана.
Если взять в качестве базовой модели расширенного Евро-пространства совокупность природных богатств ЕС, Украины, Турции и государств Закавказья (энергетические запасы + минеральная база + аграрные земли + водные ресурсы + стратегические материалы), то мы получим следующую картину:
Украина – 35%
Евросоюз – 30%
Закавказье – 20%
Турция – 15%
Закавказье, по своему ресурсному потенциалу, сопоставимо с Норвегией, а Турция – с Великобританией. Т. е. в совокупности они равны Украине. Примкнут ли они (и прежде всего Лондон) к европейскому макрорегиональному проекту – вопрос дискуссионный.
Если Британия останется в орбите большого европейского проекта и не примкнет к американскому плану глобального англосаксонского блока, то это, почти с неизбежностью, вызовет обострение англо-российского противостояния в рамках традиционной Большой игры на просторах Ближнего Востока и Центральной Азии. И здесь главным призом является Иран, который Москва и Лондон так и не смогли окончательно поделить в ХХ веке. Кроме того, новыми красками заиграли перспективы Туркменистана в свете постсоветской ориентации этой страны на внутреннюю автаркию в духе Северной Кореи. Но если Пхеньян, в свете событий последних лет, однозначно стратегически примкнул к Москве, то Ашхабад до сих пор не определился. То же самое касается Афганистана – еще одного "белого пятна" на карте Центральной Азии.
Ресурсы Центральной Азии, особенно энергетические (газ и уран) являются объектом стремления, прежде всего, Китая, но также Индии, России и Запада, включая Великобританию. Доля урановой добычи в регионе составляет до 50% от мировой, а разведанные запасы газа дают до 20% мировых. Если сюда прибавить Афганистан и Иран, то общая ресурсная доля Центральной Азии в мировом балансе вырастет из 6-8% до 15% или более, что сможет потенциально превратить ее в один из автономных макрорегионов Евразии (Персидская цивилизация с точки рения культурного наследия). Это, по своей природе, будет ресурсный регион со сложной автономией, наподобие Евразии как нового СССР.
Таким образом, мы видим по динамике складывающихся в Евразии обстоятельств обострение соперничества крупных держав за ресурсы более мелких стран. Активная фаза этого международного конфликта началась с Украины, сейчас сюда подключается Иран, что, в свою очередь, обостряет противостояние за контроль над Зангезурским коридором из Турции в Азербайджан. Соответственно, мы видим многосторонние политические маневры вокруг роли Армении в этом раскладе.
Рассуждая о новом мировом порядке, неплохо было бы вспомнить о планах держав-победительниц во Второй мировой войне учредить послевоенный мировой порядок в формате ялтинских договоренностей, отражавших геополитические расклады того времени в формате универсальной матрицы, отчасти актуальной и сегодня. Эта матрица исходит из слегка видоизмененного "Плана четырех полицейских", выдвинутого американским президентом Рузвельтом в 1941 году.
Согласно этому плану, послевоенный мир делится на четыре зоны ответственности сверхдержав – США, Британской империи, СССР и Китая (в то время еще гоминьдановского).
В зоне американской ответственности оказывается все западное полушарие, за исключением Гренландии, в британской зоне – Западная Европа, Африка, Ближний Восток, Индия (вместе с Пакистаном) и Австралия. Советская зона ответственности – это Восточная Европа, Иран и Афганистан, китайская – Монголия, Корея, Япония и вся Юго-Восточная Азия. С тех пор многое изменилось. И эти изменения фиксирует не столько географическая карта (геополитика), сколько распределение универсально конвертируемых валют (SDR или Специальные права заимствования) в корзине МВФ (геоэкономика в ключе финансовой архитектуры), в которой собрано пять ключевых национальных валют, в том числе:
Американский доллар (USD) – 43%
Евро (EUR) – 29%
Китайский юань (CNY) – 12%
Японская иена (JPY) – 8%
Британский фунт (GBP) – 7%
Вспомогательные "зоны ликвидности" также включают швейцарский франк (CHF), канадский доллар (CAD), австралийский доллар (AUD) и сингапурский доллар (SGD. Распределение основных валют в корзине МВФ и удельный вес валют других стран в мировой торговле явно не соответствует пропорциям постранового распределения мировых ресурсов, и таким образом параметры спекулятивной экономики не "бьются" с параметрами экономики физической. Такая диспропорция, в условиях обострения соперничества за реальные активы, ведет к обострению международных кризисов, включая военные.
Какие существуют возможности для выравнивания этих диспропорций, и насколько эти меры будут соответствовать устоявшейся модели мирового экономического порядка, основанного на монетаризме? Современная монетарная архитектура — это не "учёт богатства", а учёт доверия и обращения капитала, при этом валюта не является отражением ресурсного количества, но представляет собой инструмент ликвидности (свойство активов быть быстро проданными по цене, близкой к рыночной). Таким образом, SDR отражает финансовую, а не ресурсную силу.
В целом, инструменты выравнивания пропорций между физической и денежной экономикой включают в себя монетарную, фискальную, индустриальную и макропруденциальную (регулирование финансовой системы в целом) политику, направленную на то, чтобы финансовый сектор не рос быстрее реального.
Но все меняется при резком дефиците ресурсов, тем более – в условиях борьбы за остатки непосредственно доступных природных богатств, как это происходит сегодня. В таких условиях баланс между физической экономикой (материальное производство, энергия, сырье) и монетарной (деньги, финансы, кредит) смещается в пользу физической, ибо материальные ограничения становятся важнее финансовых правил. Когда "общие правила" перестают быть приоритетом, деньги теряют часть своей координирующей силы, а реальный сектор — особенно ресурсы и энергия — становится главным ограничителем.
При жестком ресурсном дефиците деньги перестают быть универсальным эквивалентом, материальные ограничения становятся первичными, финансовые активы обесцениваются относительно реальных ресурсов, а действительная власть переходит к тем, кто контролирует физические потоки. Государства начинают ставить во главу угла свое выживание, вводят экспортные ограничения, создают ресурсные блоки и переходят к натуральным расчетам (энергия за товары, ресурсы за технологии).
В таких условиях финансовые рынки теряют способность определять цены, потому что цена уже не отражает доступность. Деньги же, соответственно, становятся менее универсальными, менее ликвидными, менее нейтральными и менее глобальными. Их функция как "меры стоимости" ослабевает, потому что стоимость начинает определяться физическими ограничениями, а не спросом и предложением в денежном выражении. При дефиците ресурсов резко возрастает ценность энергии, воды, продовольствия, металлов и редкоземельных элементов, логистики и транспортных коридоров, производственных мощностей, а также технологий переработки и добычи. Все это, в свою очередь, превращает физическую экономику в главный источник власти.
Когда "общие правила" перестают быть приоритетом, на первый план выходят ресурсный протекционизм, межгосударственные бартерные схемы, долгосрочные ресурсные контракты, натуральные расчеты (энергия за технологии), государственное распределение критических ресурсов, стратегическое планирование, контроль над цепочками поставок. Это фактически является возвратом от глобальных рынков к блокам и зонам влияния. В условиях ресурсного дефицита власть смещается от финансовых центров к ресурсным центрам, от банков – к энергетическим и сырьевым корпорациям, от глобальных институтов – к государствам, от рынков – к административному распределению.
Все эти тенденции можно увидеть в развертывающейся сегодня картине растущего всеобщего противостояния стран, торгово-политических объединений и военных блоков за место под солнцем в условиях растущего ресурсного, экономического, военного, демографического, экологического и общеполитического кризиса. Международные отношения становятся все более непредсказуемыми, политические альянсы – шаткими, торговые отношения выходят за рамки традиционной деловой этики.
В таких обстоятельствах не удивительно, что каждый – от государств до политических партий и даже отдельных лиц – старается вести себя наиболее прагматично, если не сказать "цинично". Вместе с тем, мало кто может себе позволить открыто наплевать на формально действующие до сих пор "правила". Все это создает в международных отношениях ситуацию повышенной нервозности, что дополнительно подрывает и так шатающиеся институты мирового порядка.
В подобных обстоятельствах трудно рассчитывать на скорое разрешение накопившихся в мире противоречий и снижение градуса вооруженных противостояний, включая Украину, Ближний Восток, зону Южно-Китайского моря, Арктику (до 13% мировых неразведанных запасов нефти и 30% газа) и Центральную Африку (кобальт, медь, колтан, другие критические минералы для "зелёного" перехода). Скорее, мы увидим попытки поджечь новые регионы, связанные с ресурсными источниками и путями их транспортировки. Это, в частности, Босфор, Суэцкий и Панамский каналы, Баб-эль-Мандебский и Малайский проливы, континентальные транспортные коридоры в наиболее уязвимых местах, нефте- и газопроводы, критические узлы оптоволоконных кабелей.
В свете подобных тенденций представляется, что особых надежда на достижение всеобщего продолжительного мира питать не следует. Весь этот "фарш" назад уже не провернуть, и вся надежда – на формирование более-менее устойчивого нового мирового порядка, как это было после Второй мировой войны. При этом не обязательно текущие конфликты должны непременно закончится большой войной. Учитывая современные технологии, можно ожидать смены парадигм.
Общая тенденция – развитие роботизированных систем поражения ключевых узлов вражеской инфраструктуры, что связано с развитием мощностей ИИ, в том числе – масштабированием производства микрочипов и созданием все более мощных центров обработки данных (ЦОДов), напрямую связанных с соответствующими энергоисточниками большой мощности. Война в Заливе показала уязвимость таких центров, расположенных непосредственно в районе боевых действий. Отсюда – стратегия строительства скрытых объектов по примеру Ирана: глубоко в подземельях или, как альтернатива, в отдаленных и малодоступных для проникновения вражеской авиации регионах типа Крайнего Севера или таежных массивов.
Текущие крупномасштабные конфликты в Заливе и, особенно, на Украине не имеют в обозримом будущем шансов на серьезное замирение. Украина – ключевой регион ресурсных и геополитических интересов не только ЕС, но и Большой Европы в целом. Сдача Украины "восточному соседу" будет означать крах большинства европейских политических режимов, а вместе с этим – и евро-амбиций на формирование автономного макрорегиона по лекалам современных вызовов. Чисто технически Европу мог бы спасти альянс с Россией – старая идея Европы "от Лиссабона до Владивостока", которую вновь недавно озвучил на конференции в Ватикане Григорий Явлинский.
Однако, такая опция приемлема для нынешнего руководства ЕС исключительно в формате альянса с пост-путинской Россией, если та вернется к "игре по правилам". Но эти "правила" не поддерживает уже сам Вашингтон, и вряд ли поддержит даже пост-трамповское руководство, каким бы они ни было. Точно так же Вашингтон не поддержит никакого евро-российского альянса в принципе, с Путиным или без. Не для этого Америка потратила столько средств, существенно утяжелив и так неподъемное бремя своего национального долга (приближается в 40 триллионам долларов, а проценты ежегодных выплат по процентам уже превысили национальный годовой ВВП).
Не поддержат США и сближения Европы со странами Персидского залива и Ближнего Востока. При этом альянс европейских и ближневосточных "старых денег" (аристократические и банкирские кланы) выглядит стратегически оправданным. Но такой тип монетарной экономики представляется с позиций пришедших в Америке к власти "новых денег" (разбогатевшие на цифровизации техно-олигархи) контр-продуктивным. Это прямо следует из недавно опубликованного "Манифеста" технологической компании Палантир, задающей тон в технократических кругах США, включая силовые ведомства.
На всем постсоветском пространстве у власти тоже "новые деньги", но психология их держателей, обусловленная не рыночными, а административными приоритетами, во многом ориентирована на символы статуса элиты "старых денег", враждебной переходу общества на шестой технологический уклад (всеобщая цифровизация и власть технократии). Отсюда мы видим парадоксальный альянс "новых денег" Восточной Европы и "старых денег" Запада (включая американскую "банкирскую аристократию").
Но, по меткому выражению одного из лидеров современного научно-технического прогресса, "законы физики беспощадны". Соответственно, законы физической экономики, в условиях нарастающего сингулярного кризиса, возобладают над правилами монетарного капитализма, практически истощившего свой ресурс. Что будет дальше – точно предсказать невозможно, все будет зависеть от сложившейся в должный момент совокупности критических факторов, которые мы описали выше.
